Herr Fuchs
Just fear me, love me, do as I say and I will be your slave.
Автор: Herr Fuchs
Фандом: Bleach
Название: Времена Года
Персонажи: Айзен Соуске, остальные мельком
Рейтинг: PG-13
Размер: драббл
Пейринг: намёки
Публикация: только с разрешения автора
От автора: в тексте использован отрывок из "Мацукадзэ" в интерпретации Ю.Мисимы "Мчащиеся Кони"

Весна.
Небо кажется слишком высоким, так что страшновато даже поднимать к нему взгляд – голова кружится. Яркие и солнечные дни чередуются с серыми, так и настроение у всех вокруг прыгает, словно камешек, пущенный умелой рукой по глади пруда в тринадцатом отряде. Камешек подпрыгивает и весело вертится в воздухе – это тёплый и солнечный день, камешек ударяется своим серым брюхом о воду, пуская по воде круги – это очередной промозглый день, когда ветер пронизывает до костей и ничуть он не весенний. Айзен кутается зябко в лейтенантскую форму и строго призывает третьего офицера надеть хотя бы шарф. Ичимару смеётся, от шарфа уворачивается и исчезает по своим таинственным лисьим делам, пропахшим хурмой и приключениями. Айзену тоже хочется приключений, но не то время – весной всё та же рутина, что и обычно. Только в светлые дни – когда камешек высоко зависает в воздухе – ломит виски и бьёт в лоб головная боль, то ли от свежего воздуха после архивов, то ли от ярких лучей, впивающихся в глаза. В дни, когда камешек царапает водную поверхность, Айзен вздыхает спокойно и пьёт серое небо. Наступает пора цветения, он по всем правилам ходит любоваться сакурой – и после ледяных весенних дождей рассматривает нежные лепестки на влажной, сочной земле. В грязи. Поэтические образы навевают тоску, лейтенант дежурно слагает сезонную хайку, оставляет листок там, где всенепременно его увидит Хирако.
- Да ты поэт, Соске.
- Отдайте, тайчо, - Айзен смущается, почти краснеет, опускает глаза и тянет руку за обрывком рисовой бумаги.
- Экие мы нежные, оказывается, - хмыкает Щинджи и смотрит косо. Он не издевается над Соске, потому что не верит ему. Поддразнить он может Хиёри, посмеяться от души – с Кенсеем, удивиться – Урахаре, подкалывать – Оторибащи. Айзену он не доверяет, потому и не тратит на него эмоции. Возвращает листок, уходит к себе и ставит проклятый свой джаз. Айзен почти может видеть эту иголку, царапающую виниловую поверхность так, что зубы сводит, а потом приходит музыка и вообще… хоть вой.
И, всё-таки, Айзен любит весну – мокрые и холодные ладошки Гина, которые отогревает у себя на груди; завернувшегося в тёплое не по сезону хаори Укитаке, с чашкой чая сидящего у своего пруда и доброжелательно приглашающего присоединиться; чересчур серьёзные стихи юного Кучики, проводящего параллели между краткосрочностью человеческого счастья и опадающим вишнёвым цветом, как и наставляют учебники изящной словесности… любит и то, как солнце путается в волосах Хирако, и запах свежей земли, и это небо, до безумия высокое и вызывающее головокружение, тоже любит.

Лето.
В жару мысли текут медленно и тягуче, словно в голове – золотистый, сверкающий мёд. Капитан Айзен не боится ни духоты, преследующей всех и каждого, ни влажного воздуха, от которого, кажется, форма тяжелеет мгновенно и раз эдак в десять. Все в Готее прилагают усилия, чтобы сбросить с себя сонное оцепенение, но это получается с таким трудом, что где-то в середине дня даже капитаны готовы валиться с ног от усталости. Гин, наплевав на всё и всех, спит на столе. У Киры глаза осоловевшие, он, запинаясь немного, отвечает, что капитан просил не беспокоить, а сам переводит взгляд на документы.
Айзен прогулочным шагом направляется к себе в отряд, чтобы найти там вспотевшую от жары Момо, обмахивающуюся китайским веером.
- Так тебе станет ещё жарче, Хинамори-фукутайчо, - ласково улыбается Айзен.
- Что?
- Ты тратишь столько энергии на то, чтобы двигать веером, что облегчения особого он тебе не принесёт, - сочувственно произносит капитан, обходит её стол, чтобы открыть окно и взгляд его привлекает капелька пота, медленно скользящая от волос девчушки по шее. Момо вздрагивает, капля исчезает за воротом и Айзен, наконец, раскрывает окно, что не приносит никакого облегчения.
- Так душно, - вздыхает Хинамори.
- Ужасно, - соглашается Айзен. – Я буду в своём кабинете.
А вечером наступает долгожданно облегчение. Лица становятся живыми, с них исчезает тупое и сонное выражение. В Сейретей раскрываются двери многочисленных питейных заведений, все наслаждаются передышкой от жары, которая сейчас не так ощутима. Покачивающиеся на носах лодок фонари похожи на громадных светлячков, скользящих над тёмной рекой. Айзену нравятся летние ночи – они тёплые, в них ароматы цветов раскрываются ярче и сочней, можно закрыть глаза и пить, пить их. Ночью цикады поют так громко, что порой, проснувшись, можно и не заснуть сразу.
Айзену нравятся летние ночи вдали от жилых мест. Бархат ночного небо изукрашивают звёзды – такие большие, что, кажется, вот-вот упадут на землю, словно перезрелые плоды. В кронах деревьев гуляет ветерок – единственная пора, когда он поднимается летом, это вторая половина ночи. Травы колышутся под его дуновениями, этот шелест чарует, он манящий, интимный, приглашающий…
Капитану нравится устраивать ночные свидания. Нравится, как сочно пахнет примятая спинами трава, нравится, как пахнет кожа, которой касается тёплый ночной воздух…
- Я, кажется, слышал…
- Здесь нет никого, кроме нас и ночного ветра, - успокаивает ложными обещаниями Айзен, улыбку которого слизывает муаровая тьма. И пускай они двигаются травяному морю вовсе не в такт, пускай в шелесте этом скрадываются осторожные шаги и широкая ухмылка – одна ночь сменяется другой, одно лето сменяется другим, словно дышит безбрежный океан отливами и приливами… свидания летними ночами – полны сладости. И преодолевать препятствия в виде гордости, морали, нравственности, социальных различий лучше всего именно так. Шаги каждый раз звучат всё ближе, а потом – ночи, когда свидание делят на троих, а перезрелые звёзды готовы упасть на землю и, кажется, розовеют от стыда.
Летние ночи впитывают стоны, а серая дымка на рассвете кажется Айзену прекрасней всего.

Осень.
В мире живых, да и в Сейрейтей сейчас ярко от алых листьев клёнов. В Уэко Мундо всё мертво и так, песок шелестит под ветрами, скребётся о белокаменные стены. И, несмотря на сотканную иллюзию солнца, Айзен предпочитает ночь.
Лунный свет обманчиво-чёткий, серый. Под этой огромной луной Айзен может даже читать, не напрягая зрение, освещения вполне достаточно. Да и не нужно ограничиваться сентябрём, любуйся круглый год.
Осень Айзен любит, где угодно – в Сейрейтей, в Уэко Мундо… неважно.
Осень наполнена томлением, как и предписывает этому времени года поэзия. Владыка следует по безликим коридорам медленно и плавно, потому что ничто так не пугает армию, как вид бегущего – неважно, в каком направлении – главнокомандующего. Всё должно быть соразмерено и величаво.
Гин то и дело срывается в Генсей – за хурмой. Канаме тихо вздыхает и пьёт крепкий кофе, игнорируя чай. Айзен творит. И когда маска очередной души лопается у него под руками, он вспоминает старую сказку, что рассказывал сам себе так давно, что и вспоминать тяжело.
Сказка о том, как, отдавая свои жизни, создавали Прекрасное, куда более прекрасное, чем можно создать поодиночке. Кажется, в той сказке было что-то о светящихся сферах, отделяющихся от головы, о светлых пятнах в пустоте, по которым и нужно идти, не слушая зовущих по имени голосов, и…
- Я принёс хурмы, - шепчет очередная серая тень, вырастая за плечом. Очнувшись от своего забытья, Айзен с удивлением отмечает, что стоит в собственных покоях у провала окна и громадная луна впилась слепым взглядом в его лицо.
Ичимару вкладывает плод в его ладони, гордится, что принёс, а не съел по дороге, а Айзен медленно ведёт подушечкой пальца по тонкой, туго-натянутой кожице, предвкушая, какую сладость она таит под собой.
Он вонзает пальцы в мякоть – она мокрая и скользкая внутри, совсем как человеческое нутро – и улыбается, когда Ичимару с тихим «х-хаа» спешит поднять ладони Владыки к своему лицу, чтобы прижаться с покрытой сладким соком коже губами и начать слизывать – деловито, как кошка, решившая вдруг умыться.
- В Генсее такая осень, - облизываясь, заявляет Гин. – Всё красное-красное от клёнов, будто пожары бушуют.
- А что над рекой?
- А над рекой – туман. Плотный, что зимнее хаори, серый, как тлеющее полено. Серебристый почти…
Айзен слушает его почти зачарованно, но не откликается на так и невысказанный зов – пойдём.
- Расскажи мне ещё, Гин.
Луна в Уэко Мундо совсем не осенняя. Она… пустая.

Зима.
Когда выпадает снег, мир накрывает плотным покрывалом тишины. Из всех звуков остаётся только потрескивание снега под ногами, да мягкие удары, с которыми снежные шапки срываются с веток и падают на землю. Дыхание вырывается облачками пара, но это не повод делать прогулки короче. Айзен идёт неспешно, но звука его шагов практически не слышно. Звуков вообще практически неслышно. Всё вокруг такое ослепительно-белое, что невольно возникают ассоциации с чистым листом дорогой бумаги, который так и ждёт, что его покроют столбцы иероглифов. Или очередной рисунок.
На снегу видно следы лап – здесь прошла лиса и, судя по качеству следа, всего-то с час назад.
Каменные тори от времени раскрошились, но сейчас, когда их окутал снег, ощущения запустения они не вызывали. В бадье за воротами вода покрылась тонкой корочкой льда.
-«Бадья черпнёт у берега пустого…» - зазвучал в сознании печальный голос из знаменитой театральной постановки и Айзен, улыбаясь, провёл кончиками пальцев по льду, наслаждаясь его ломкой поверхностью. Надавишь чуть сильней – и пальцы кусает ледяная вода.
Время богов для этого заброшенного храма, укрывшегося среди сосен, казалось бы, прошло. Но это только на первый взгляд, а хозяин иллюзий, как правило, умеет смотреть и сквозь чужие.
У входа в храм полулежит каменная лисица, укутанная снегом, словно лучшими мехами – она не рыжая и не белая. В тени от храма она кажется серой.
Мужчина хлопнул в ладоши, поклонился и выпрямился в почтительной позе. Он не молился… спрашивал.
- Какой будет моя жизнь? Переживает ли любовь смерть? Закончу ли я когда-нибудь свой путь?
Лисица медленно сощурилась и повернула голову, глядя на Айзена провалами глаз, в которых плескалась чернота… и безумие. И он почувствовал, что перед ним открывается новая, совершенная жизнь, которую он не захочет никогда покинуть…
Айзен раскрывает единственный глаз. Сны в Мукене краткие – всего-то пара секунд, по сути, спать здесь нельзя. Только периодически сознание уплывает, отправляя его блуждать по коридорам разума и памяти, где правда и ложь сплетаются, будто брачующиеся змеи. Забавно. Зима – белая, а в Мукене черным черно.
- Бадья черпнёт у берега пустого… - хриплый от долгого молчания голос Айзена – голос безумца. - Как скоротечно в этом мире всё. Всё - бренность. И безжалостно былого последнее виденье ветер унесёт…

@темы: Bleach, моё, творчество