Herr Fuchs
I may have your number, I can take your name - but I'll never have your heart
Автор: Herr Fuchs
Фандом: Bleach
Название: Семь цветов страсти
Персонажи: Кучики Бьякуя, Куроцучи Маюри, Кира Изуру, Ичимару Гин, Кёраку Шунсуй, Хисаги Шухей, Айзен Соуске, Абараи Ренджи
Рейтинг: NC-17
Жанр: PWP
Размер: цикл драбблов
Содержание:
1. Гортензия - гордость. Розовый - Куроцучи Маюри/Кучики Бьякуя
2. Жасмин – грациозность. Голубой. - Кира Изуру/Кучики Бьякуя
3. Ипомея – обманчивые обещания. Серебристый. - Ичимару Гин/Кучики Бьякуя
4. Магнолия – естественность. Зелёный. - Хисаги Шухей/Кучики Бьякуя
5. Эдельвейс – власть. Фиолетовый. - Айзен Соуске/Кучики Бьякуя
6. Фрезия – несерьёзность. Тёмно-синий. - Кёраку Шунсуй/Кучики Бьякуя
7. Красная камелия – любовь. Светло-красный. - Абараи Ренджи/Кучики Бьякуя
Пейринг: Куроцучи Маюри/Кучики Бьякуя, Кира Изуру/Кучики Бьякуя, Ичимару Гин/Кучики Бьякуя, Хисаги Шухей/Кучики Бьякуя, Айзен Соуске/Кучики Бьякуя, Абараи Ренджи/Кучики Бьякуя
Публикация: только с разрешения автора
От автора: - Все семь частей не связаны между собой, действие каждой происходит в отдельном мире.
- Названия частей появились благодаря ханакотоба - языку цветов, принятому в Японии, собственно, значение каждого цветка поясняется сразу же. Вторая часть названия - цвет реяцу партнёра Бьякуи. В тех случаях, когда цвет реяцу неизвестен - автор выбирал на свой вкус.
- В части 2 "Жасмин – грациозность. Голубой" использованы стихи Минамото-но Санэтомо.

Гортензия - гордость. Розовый.
Реяцу у Маюри приходит волнами – то как в прилив, накатывает, то будто при отливе, медленно отступает. Может быть он просто не замечал этого раньше, потому что не был во внутренних помещениях двенадцатого отряда, надёжно защищённых от остального мира не обыденными тонкими стенками из дерева и бумаги, а крепкими конструкциями. Лёжа на обитом мягкой тканью столе спиной вверх, Бьякуя размышляет – это для того, чтобы никого не выпустить из двенадцатого отряда или для того, чтобы никого не впустить? Гимпаку свернулся бледной змеёй на стуле напротив, будто дремлет на аккуратно сложенной форме. Углы кэнсэйкана поблёскивают, если почти сомкнуть ресницы и смотреть так – всё из-за слишком яркого, мертвенно белого освещения. От этого возникает неприятная ассоциация с операционной и прозекторским столом, хотя Куроцучи заверил его в том, что здесь чисто и ничего подобного не проводится.
- … крайне неосмотрительно. Я бы даже сказал безответственно, - у Маюри странный голос, он одновременно мягкий и высокий, гортанный и неприятный, но, видимо, этот диссонанс и завораживает, как притягивает взгляд разбитое зеркало. Бьякуя окончательно смыкает веки, чувствуя, как этот голос окутывает его вместе с чужой реяцу. – Вы знаете, что защемление нервов может оказывать долговременные эффекты, Кучики? Шинигами с Вашим уровнем реяцу должен понимать, что… что я сейчас сказал?
Голос Маюри становится внезапно резким и требовательным. Сложно поверить в то, что содержавшийся некогда в Улье потенциальный преступник – Бьякуя умеет наводить справки тогда, когда это ему нужно – обладает настолько сильно развитым чувством собственного достоинства. Куроцучи Маюри очень гордый – почти такой же, как и сам Бьякуя – и не терпит, если его не слушают. Иногда прямо посреди монолога Маюри останавливался и совершенно инквизиторским тоном интересовался, что именно он сейчас сказал, чтобы проверить, насколько внимательно его слушают. Однажды Кучики не смог ответить на этот вопрос, позволив себе расслабиться сверх меры, и Маюри выставил его из двенадцатого отряда. Гордый. Он очень гордый.
С тех пор Бьякуя наловчился предугадывать этот вопрос. Перед ним Куроцучи всегда делал в речи едва заметную паузу, на половину биения сердца, и Бьякуя сейчас без особых трудов воспроизвёл:
-… шинигами с моим уровнем реяцу должен понимать, что.
- Хм!
Маюри, очевидно потеряв нить рассуждений, останавливается у стола и поднимает бутыль с массажными маслом, выливает себе на ладони так много, что несколько капель срываются на спину Бьякуи. Куроцучи старательно растирает масло в руках:
- Не воображайте, будто я Ваш личный массажист, Кучики. Я, обладающий настолько развитым интеллектом, что…
- Я прихожу к Вам, потому что Вы лучший, - негромко прерывает учёного Бьякуя. Его голос исходит из самого живота и кажется очень низким. Всё из-за позы. – Лучше, чем Унохана-тайчо.
- Я знаю, - резко откликается Маюри и только хорошо знающий его человек догадывается, что капитан доволен ответом. Положив ладони на спину Бьякуи, он начинает массаж, то и дело подливая масла – так, что через какое-то время Кучики чувствует себя совершенно гладким и обтекаемым. Пальцы у Маюри подвижные и худые, они щупают, мнут, гладят – сильно, с нажимом, заставляя мышцы расслабляться под настойчивым напором. – Вы сегодня напряжены сверх меры, Кучики.
Бьякуя знает, что последует за этим, и Маюри оправдывает его ожидания. Скользкие пальцы со знанием дела ныряют между ягодицами, оглаживают анус, сжимают мошонку, заставляя капитана невольно приподнять бёдра в погоне за интимными прикосновениями, но Маюри недовольно фыркает.
- Не мешайте мне, Кучики.
Бьякуя неохотно подчиняется – и не жалеет. Большой палец, вращаясь медленно и осторожно, преодолевает сопротивление естественным образом сжавшихся мышц ануса, проникает дальше и глубже. Бьякуя утыкается лицом в свои руки, на которых всё ещё остались перчатки, и прилагает чудовищные усилия, чтобы не кусать губы. Маюри убирает большой палец и заменяет его на указательный, а потом добавляет средний – и, привычно нащупав простату, принимается за стимуляцию. В первый раз он суховато объяснял Бьякуе всё, что делает, сыпал терминологией и довёл Кучики почти до безумия своей безликой незаинтересованностью в происходящем.
Когда ладонь начинает встречать ягодицы с равномерным звуковым сопровождением в виде шлепков, Кучики уже дышит прерывисто и тяжело. Маюри добавляет безымянный палец, тянет вверх, заставляя Бьякую встать на четвереньки и быстро двигает ладонью – до тех пор, пока капитан шестого отряда не кончает с хриплым стоном, так и не прикоснувшись к себе. Куроцучи это запрещает, зато разрешает драть ногтями мягкую обивку массажного стола.
Бьякуя, расслабленно опустившись обратно, чувствует, как пальцы Куроцучи продолжают массаж – уже снаружи – и рассеянно размышляет над тем, получит ли он когда-нибудь во время этого массажа что-нибудь для стимуляции простаты помимо пальцев Маюри.

Жасмин – грациозность. Голубой.
От Киры пахнет жасмином и Бьякуя в который уже раз думает о том, что лейтенанту третьего отряда этот цветок подходит просто идеально. Жасмин символизирует изящество и грациозность, Кира, кажется, воплощает в себе эти качества лучше, чем кто-либо другой. Всё в нём радует искушённый глаз аристократа – лёгкий поворот головы, тонкие запястья, которые тот старательно скрывает в рукавах, дабы не показаться слишком откровенным, несколько страдальческий излом бровей, когда он думает над достойным ответом своему сопернику…
Да, на поле боя Кучики легко одержит победу, но здесь – в этой большой, заполненной интимными тенями, танцующими на стенах, комнате, друг против друга, он проигрывает в состязании, инициатором которого является сам.
Кира изящный и стихи у него такие же – изящные. Они непохожи на ладные строки самого Бьякуи, сложенные по всем правилам и канонами. Они наполнены неясным томлением, и светом луны, и сверчками, и тонким ароматом жасмина – всем, что воскрешает в памяти аристократа изящный облик Киры, склонившего голову в раздумьях над очередным хайку.
- Журавль в тростнике,
О ком так горько плачешь
В час предрассветный?
Бьякуя внимательно следит за тем, как плавно движется зажатая в тонких пальцах кисть, оставляя за собой каллиграфически совершенные иероглифы. Поэзия в каждом движении – вот, что такое Кира. Если бы он не был лейтенантом, наверно Кучики стал бы играть по всем правилам – длинный обмен письмами с сезонными подарками в виде цветов, значимых мелочей и бесконечно печальным предчувствием скорой разлуки. Но всё так, как суждено и должно, и Бьякуя знает, что он уйдёт именно в обозначенный предрассветный час. Кира никогда не остаётся до утра, ускользая, как грациозная серна от охотника. Оставляет после себя тонкий аромат жасмина.
- Полагаю, Кучики-тайчо, Вам нечем ответить, - Кира поднимает на него спокойный и понимающий взгляд и Бьякуя, согласно склонив голову, медленно развязывает пояс кимоно, позволяя дорогой материи соскользнуть на татами.
Пока капитан Кучики устраивается поудобней, Кира откладывает кисть, которой только что писал, но взамен берёт другую, чистую, взвешивает в пальцах и легко покачивает ей, заставляя балансировать между средним и безымянным. Бьякуя смотрит, не отрываясь, и тихо выдыхает, когда лейтенант чуть поддёргивает рукав своей одежды, открывая белую кожу запястья на несколько сантиметров больше, чем раньше. Это, видимо, то, что называют «утешительный приз проигравшему» - Кучики даже рад, что проиграл, снова, хотя его воображение тревожит мысль о том, что бы досталось ему, как победителю.
- Минамото-но Санэтомо, пожалуйста, - спокойно произносит Кира и тянется белым кончиком кисти к горлу Бьякуи, едва-едва наклоняясь к капитану.
- Этот суетный мир
мы будто бы в зеркале видим,
отраженье ловя - … - начинает Кучики. Кисть прижимается к горлу и быстро начинает выписывать невидимые глазу строки, постепенно опускаясь ниже и будто захватывая горло Бьякуи в своеобразный ошейник этих стихов. - …и не то чтобы он существует… и не то чтобы не существует.
Кира молча слушает, наблюдая за движениями кисти с таким вниманием, будто это чужая рука ведёт её.
- Очень пронзительно, Кучики-тайчо. Пожалуйста, ещё, - кисть, оставив в покое горло, на мгновение замирает перед левым соском Бьякуи. Он не чувствует, но предощущает прикосновение ворсинок, и сосок темнеет.
- Мне с тропы в Хаконэ
открывается за перевалом
изумительный вид -
в море Идзу маленький остров,
волны яростно бьют о скалы, - цитирует Бьякуя, по спине ползёт дрожь, которую он ещё пока может сдерживать, и холодок, идущий от позвоночника. Кисть в умелой руке кружит, вьётся вокруг соска, выписывая по спирали каждое слово избранного стихотворения. Едва лишь Кучики замолкает – останавливается и кисть.
- Яростно бьют о скалы, - тихо повторяет Кира. Задумчивый взгляд так откровенно касается фундоши Кучики, под которыми уже вполне отчётливо видно его нетерпение, что Бьякуя машинально облизывает губы. – Снимите.
Капитан тут же выполняет то ли просьбу, то ли приказ, и отбрасывает ненужный предмет одежды в сторону. Член уже поднялся, аллюзия о яростных волнах как нельзя лучше описывала желание Бьякуи.
- Благодарю, - церемонно склоняет голову Кира, убирает кисть и прижимает её к губам мужчины. – Пожалуйста.
Кучики втягивает кончик в рот, посасывает медленно и осторожно, до тех пор, пока он не увлажняется достаточно. Кира медленно отводит запястье, кисть выскальзывает изо рта Бьякуи и в пару движений, едва касаясь, очерчивает его приоткрытые губы. Капитан прерывисто вздыхает.
- Продолжайте.
- Небо с морем – одно, - начинает Бьякуя и в это же мгновение кисть начинает своё неторопливое, чувственное скольжение по стволу, очерчивая вздувшиеся вены. – Не видно, где море, где небо – и…
Он сбивается и замолкает, когда Кира щекочет головку. Тонкое запястье останавливается и кисть замирает.
- И?
- И… как будто вдали, - собравшись с силами, продолжает Бьякуя, которого тут же милостиво вознаграждают за попытку утончёнными поглаживаниями. - … в оболочке дымки… дымки… туманной…
Он со стоном сбивается и тянется к члену дрожащими пальцами, но Кира, поджав губы, проворачивает в пальцах кисть очень изящным движением и бьёт древком по пальцам капитана, достаточно неприятно попадая по фалангам.
- Нельзя.
- Кира… - никогда не называть его по имени, это сводит Бьякую с ума примерно так же, как и запрет на прикосновение.
- Нельзя, - непреклонно повторяет Кира и выжидающе смотрит на капитана. - … в оболочке дымки туманной?
-… к небесам вздымаются волны… - покорно отвечает сдавшийся Бьякуя.
Награда не заставляет себя ждать. Кисть порхает, будто мотылёк, ластится к его члену, сочащемуся смазкой – и этот запах смешивается с запахом жасмина, исходящим от его утончённого мучителя, избравшего поэтические пытки. И пытки эти продолжаются до тех пор, пока Бьякуя, откинувшись на собственное смятое кимоно, не начинает отчаянно подаваться бёдрами навстречу немилосердной кисти, широко раздвинув ноги и сопровождая каждое своё движение стонами.
- Пожалуйста, продолжайте, - наконец, произносит Кира своим ни на йоту не изменившимся голосом, кисть, влажная от выступившей смазки, теперь медленно обрисовывает вход, дразнящее надавливая и тут же отстраняясь.
- О, Кира…
- Я слушаю Вас, Кучики-тайчо, - Бьякуя не видит, но слышит лёгкую улыбку на губах лейтенанта, и, облизав пересохшие губы, хрипло начинает:
- Вот… с равнины морской
валы набегают на берег…
Мазнув последний раз, кисть уходит, чтобы провернуться в ловких пальцах, и теперь другая сторона – гладкая деревянная рукоять упирается в анус, делает пару лёгких толчков, словно давая ощутить, как хорошо контролирует свой инструмент Кира, а потом плавно погружается туда, где манящее розовое призывно дрожит гладкими стенками.
-…с рёвом бьют об утёс, - шепчет Бьякуя, чувствуя, как, погрузившись в него, начинает двигаться кисть в умелых пальцах. - …рассыпаются, опадают…
Гибкое движение запястьем, толчки ускоряются, Кучики хрипло стонет, насаживаясь бёдрами на кисть, и завершает:
-… и уходят обратно в море.
Когда оргазм отступает – так же, как и рассыпавшиеся, опавшие волны в хайку, уходящие в море, Бьякуя раскрывает глаза и откидывает мокрую от выступившей испарины чёлку. Кира, отложивший кисть уже давно, сидит рядом и пьёт чай, наблюдая за колышущимися в саду деревьями. Ночной ветер не даёт им покоя.
Бьякуя тянет руку, касается рукава одежды Киры, но не пытается обнажить тонкое запястье, на нежной коже которого его пальцы так никогда и не смыкались прежде. Когда-нибудь он сможет победить – и прикоснётся к благоухающей жасмином коже, оставит на ней свои следы, заклеймит его, упиваясь этим и довольствуясь телом, раз сердце принадлежать ему не может, но… не сейчас. Он ещё не победил.
Рука бессильно опускается на татами.
- Поднимаю глаза,
смотрю на бескрайнее небо,
Как сияет луна!
Незаметно, неотвратимо
приближается ночь к исходу… - тихо произносит лейтенант, не оборачиваясь на капитана.
Кира уходит, оставляя в воздухе тонкий аромат жасмина.

Ипомея – обманчивые обещания. Серебристый.
- Я приду завтра, - тянет Ичимару, вертя в пальцах кэнсэйкан безо всякого уважения к фамильной реликвии семейства Кучики. – Будешь ждать?
- Не буду, - отрезает Бьякуя, зная, что будет. А ещё он знает, что Гин не придёт, потому что все его обещания – ложь и обман, он не держит слово.
Ичимару тихо смеётся – этот смех отдаётся у Кучики где-то в районе желудка, а потом сладкой тяжестью оседает в паху, потому что так Гин смеётся только тогда, когда его что-то увлекает. Кончиками пальцев он подцепляет член Бьякуи, приподнимает прежде вялый орган, который теперь, чутко реагируя на это прикосновение, начинает твердеть. Футоны смяты и пахнут сексом, одуряюще и тяжело. Никогда не знаешь наперёд, сколько раз будет в эту ночь – и как. Ичимару не имеет предрассудков, ему, как прекрасно знает Бьякуя, обе роли знакомы и нравятся, как вести, так и быть ведомым, но Кучики он наверх не пускает. Тянет своё насмешливое «Бьякуя-бо» и укладывает любовника на обе лопатки каким-нибудь особо бесчестным приёмом, не раз пригождавшимся ему в Руконгае.
- Любишь меня, Бьякуя?
- Нет, не люблю, - не лжёт Кучики. Не просто не любит, иногда ненавидит до воя этот вечно изломанный улыбкой рот, щурящиеся глаза – «не доверяй тому, чьих глаз видеть не можешь, ведь глаза – это зеркало души».
Поучения деда ему так и не принесли пользы. Гину он не доверяет, но опять-таки, отказаться от Гина не может. И потому выслушивает раз за разом вкрадчивый шёпот на ухо, повествующий о том, какой Бьякуя развратный и похотливый, как истекает смазкой головка его члена, быстро затвердевшего в сухих пальцах Ичимару, какой он узкий внутри и как славно хлюпает в его заду семя Гина, оставшееся там от предыдущего раза.
- Грязный похотливый мальчишка, - смеётся Ичимару, запуская свои длинные пальцы в растянутый зад Бьякуи. – Очень грязный и влажный… ты же шлюшка, Бьякуя-бо, ненасытная и развратная… надо бы пригласить твоего лейтенанта, чтобы он посмотрел, какой капитан Кучики на самом деле.
Бьякуя дёргается, жмурится и мотает головой, будто ребёнок, отказывающийся принимать горькое лекарство.
- Он ведь любит тебя, Бьякуя… - вкрадчиво шепчет Гин на ухо, вылизывая и покусывая изящную раковину. Сердце аристократа, кажется, сейчас разорвётся от боли и унижения, стыда и вины. – А Бьякуя любит, когда ему хорошенько вставляют… вот такая вот история любви!
- Заткнись, Ичимару, - выдыхает с ненавистью Кучики. Тот только смеётся и рывком ставит Бьякую на четвереньки, чтобы от всей души впечатать жёсткую ладонь в белую ягодицу, оставляя на ней красноватый отпечаток. Тот вскрикивает, но сопротивляться не получается, потому что Гин наваливается на него, грубо входит и начинает быстро двигаться, периодически награждая двадцать восьмого главу благородного клана Кучики унизительными шлепками.
- И ты никогда не сможешь от этого отказаться, Бьякуя, - вкрадчиво тянет Гин, вламываясь в зад любовника с такой силой, что утром им будет больно обоим. Ичимару отобьёт себе тазовые косточки, а Бьякуя едва ли сможет свести ноги, но это того стоит, это так восхитительно грязно и порочно, что долго выдержать нет ни единой возможности.
- Ну-ка, шлюха, как меня зовут? – требовательно шипит Ичимару.
- Гин! Гин! Гин!
- Тебе нравится? Ну?
- Да! Боже мой… Гин… как…
- Хорошо? Сладко? Горячо?
Бькуя не может ответить – он стонет, пачкая футон своим семенем, и бессильно клонится вперёд, но Ичимару не медлит. Выходит, переворачивает Кучики на спину и, подобравшись к нему на грудь, быстро двигает ладонью по своему члену.
- Не вздум…
С коротким стоном Гин кончает ему прямо на лицо. Бьякуя жмурится, а пальцы Ичимару, всё ещё дрожащие от испытанного удовольствия, медленно размазывают сперму по губам любовника. Указательный и средний требовательно погружаются в рот.
- Попробуй только сказать, что можешь отказаться от этого, Бьякуя-бо.
- Могу, - едва шевелит языком Кучики, чувствуя чужой привкус во рту.
- Лжец, - смеётся Ичимару.

Магнолия – естественность. Зелёный.
Хисаги Шухей один из тех, кто прекрасно понимает, что нельзя стыдиться естественного. Он родился и вырос в Руконгае, понаслышке зная о сложных правилах этикета, принятых среди знати. Он не понимает, почему нельзя сказать о том, чего хочется, откровенно.
Аромат магнолий сладковатый, с примесью ванильных и лимонных оттенков, но цветы у неё строго белые, яркими пятнами выделяются среди толстых глянцевых листьев. Ему приходится повозиться, чтобы отделить цветок так, чтобы не помять его – в конце концов, тот, для кого цветок предназначен, кажется, может придраться к любой мелочи.
- Вы знаете, Хисаги-фукутайчо, что означает цветок магнолии на ханакотоба? – голос капитана Кучики холодный, будто горный ручей, и немного высокомерный.
- Знаю, - спокойно отвечает Шухей и заслуживает слегка удивлённый взгляд Бьякуи. Конечно же, он знает – специально нашёл книгу, в которой подробно расписывался язык цветов, чтобы подарить капитану именно магнолию. – Магнолия означает естественность.
- Хм, - Бьякуя держит белый цветок между ладоней, так что тот оказывается в будто бы уютной лодочке. Аристократ рассматривает подарок пристально, будто стремится найти в нём несуществующий изъян. – Почему Вы решили избрать магнолию?
- Потому что мне кажется, что именно её Вам и не хватает, - Хисаги с усмешкой приподнимает чоко, будто провозглашая тост в честь Кучики, и прикладывает к выпивке.
- Я не понимаю, - высокомерно роняет Бьякуя.
- Я могу объяснить, - легко предлагает лейтенант, отставляя опустевшую чарку, но тон у него настолько насмешливый, хотя на губах улыбки нет, что Бьякуя раздражённо качает головой.
- Не нужно. Пусть это останется недосказанным.
- Как хотите, - пожимает плечами Хисаги. – Может быть, догадаетесь самостоятельно.
В серых глазах Бьякуи вспыхивает гнев, но Шухей спокойно выдерживает этот взгляд. Его никогда не впечатляло благородное негодование Кучики, это так же глупо, как бояться огонька, спрятанного за надёжными стеклянными дверцами фонаря.
Капитан отворачивается и, кажется, всей своей позой предлагает незваному гостю покинуть энгава, где так удобно расположился хозяин поместья. Однако Хисаги игнорирует этот благородный намёк, предпочитая подлить себе ещё выпивки. В конце концов, к вечеру становится прохладно.
Бьякуя всё так же играет в холодную неприступность – а может, и не играет, и если это не напускное, то его даже жаль – но для Хисаги закон не писан. Он отказывается следовать заумным правилам, которые, кажется, созданы только лишь для того, чтобы делать людей несчастными. Он садится рядом с Кучики, кладёт ладонь на его колено – и медленно поглаживает кончиками пальцев, чувствуя сквозь одежду, как напрягаются мышцы. Бьякуя рассерженно смотрит на лейтенанта, тот игнорирует взгляд, поднимаясь поглаживаниями выше, и аристократ откладывает в сторону цветок магнолии, который до этого всё так же бережно держал в ладонях.
- Что Вы себе позволяете, Хисаги?
- Всё, что мне хочется, - отвечает Шухей, нисколько не впечатлившись холодом в голосе Бьякуи. – И всё, чего хочется Вам, Кучики-тайчо… должен же кто-то это позволить, если Вы не можете.
Кучики резко отталкивает руку Шухея, поднимается на ноги, но тот не отстаёт – он уже на ногах, грубо и сильно хватает Бьякую за талию, рывком притягивая к себе. Он выше капитана всего лишь на какой-то сантиметр, а фамильная заколка в волосах последнего и вовсе уравнивает их в росте.
- Почему каждый раз должен становиться боем, Бьякуя? – резко спрашивает Хисаги, заставляя мужчину смотреть себе в глаза. Тот не отвечает, только поджимает губы и Шухей знает, почему. Потому что он совершенно наплевал на все эти сложные правила и этикетные тонкости, которые свято соблюдает Кучики, и задал вопрос напрямую. – Я принёс тебе магнолию именно потому, что тебе не хватает естественности. Если даже наедине со мной ты ведёшь себя, как манерная…
- Хисаги.
- Я не желаю спать с куклой, Бьякуя.
Кучики отталкивает от себя лейтенанта, но, в целом, безуспешно – уже в следующее мгновение Шухей подсечкой сбивает мужчину с ног, ловит в объятия и опускается на пол вместе с ним, накрывая своим телом.
- Когда ты уже поймёшь, что наслаждаться – естественно? – шепчет Шухей, покрывая лицо Кучики поцелуями, способными и мёртвого пробудить к жизни. – И испытывать желание – естественно. И влечение тоже.
Бьякуя, словно поддавшись на уговоры, начинает развязывать хакама, но Хисаги отталкивает его руки и всё делает сам. Сам обнажает любовника, сам тянет с волос эту чёртову заколку, освобождая длинные ароматные пряди из нелепой причёски, сам закидывает ноги Бьякуи себе на плечи…
Забывшись от удовольствия, аристократ тихо постанывает, музыкально сопровождая каждый толчок своего любовника, и жадно отвечает на его поцелуи, складываясь практически пополам под весом Шухея. Раскинув бессильно руки, Бьякуя задевает кончиками пальцев цветок магнолии, подтягивает его к себе, сжимает в ладони, чувствуя, как нежные лепестки льнут к его коже.
- Что ты чувствуешь, Бьякуя? – хрипло спрашивает Шухей таким требовательным тоном, что становится понятно, он не примет молчания в качестве ответа.
- Тебя, - выдыхает Кучики, на щеках которого расцветает румянец. – Во мне… глубоко.
- Тебе это нравится?
- Да.
- Ты хочешь, чтобы я двигался быстрей? – продолжает допрос Хисаги. Бьякуя мучительно кусает губы, потом смотрит на лицо любовника, нависшее над ним, и кивает.
- Да… быстрее…
Шухей кивает и исполняет пожелание Кучики, ускоряя темп…
- Я смял цветок, - грустно произносит Бьякуя, когда отдыхает на плече любовника. Тот довольно щурится, как пригревшийся на солнышке кот.
- Не страшно. Я подарю другой.
- Какой? – в этом весь Бьякуя. Любопытство – это тоже естественно.
- Жёлтую камелию, - с тихим смешком отвечает Хисаги и капитан удовлетворённо улыбается. Символ страстного желания получить, пожалуй, будет даже приятней.


Эдельвейс – власть. Фиолетовый.
- Разденься.
Когда это началось? Иногда Бьякуе кажется, что ещё с самого своего рождения он был предначертан этому человеку, который прячет свой тяжёлый, тёмный взгляд за толстыми линзами очков. Просто удивительно, как одна простая деталь меняет его почти до неузнаваемости. Но, к восторгу наследника аристократического рода Кучики, Айзен никогда не оставляет очки на переносице, когда двери личных комнат Бьякуи сдвигаются за ними. Очки отправляются в нишу для сезонного букета, где и остаются до того момента, когда учитель уходит.
Бьякуя медленно развязывает пояс и разводит полы кимоно, обнажаясь именно так, как любит капитан пятого отряда – неспешно, постепенно, хотя иногда хочется сорвать одежду в одно мгновение и отбросить дорогие ткани подальше, чтобы этот тёмный взгляд коснулся каждого уголка. Но только дети срывают с подарка обёртку поспешно. Айзен искушённый человек, он не любит спешить, тем более, что у них целая ночь.
Мужчина расположился на подушках, удобно опираясь локтем на специальную подставку, и по губам то и дело проскальзывает улыбка, за которую Бьякуя готов был убивать. Потому что эта улыбка должна принадлежать только достойному… только ему.
Он медленно переступает через кимоно, живописными складками замершее у ног, и так же неспешно разворачивает ленту фундоси.
Его потянуло к новому учителю каллиграфии, пришедшего в поместье Кучики по неоднократным просьбам Гинрея, сразу же – как только они остались наедине. Бьякуя уже знал о том, что нет ничего предосудительного в том, чтобы влюбиться в учителя – так и произошло с капитаном Укитаке – но он и помыслить не мог о том, как всё далеко зайдёт. Сперва он ловил прикосновения Айзена, когда тот показывал, как правильно держать кисть. Потом незаметно вдыхал полной грудью его запах – незаметно, как считал сам Бьякуя, не замечая появляющейся в уголке губ капитана улыбки. А потом… потом Айзен снял очки и наследник благородного рода Кучики пропал.
- Приласкай себя, Бьякуя, - мягко произносит Айзен, со спокойным вниманием рассматривая тело своего ученика. Юноша почтительно склоняет голову и начинает поглаживать себя ладонями, наивно пытаясь выдать за искушённость то, как выгодно подчёркивает он изгибы собственного тела. Намеренно задевает ладонями соски, нетерпеливо переступает с ноги на ногу, опуская ладони ниже и призывно смотрит на Айзена, не замечая, как от смущения краснеют щёки, когда пальцы касаются члена, быстро затвердевшего. Юности не требуется на это много времени.
От Айзена исходит сила. Но не та очевидная сила, которую принято сравнивать с ураганами, нет… это опасная сила зыбучих песков, которую поначалу незаметно, но вскоре она сковывает движения. Это сила водоворотов, затягивающих в самую свою сердцевину, чтобы сомкнуться над головой губительными волнами, навеки даруя холодное забвение. Бьякуя влюблён в своего учителя, в своего любовника – так сильно, что порой ему кажется, будто и сердце выстукивает в груди «Ай-зен, Ай-зен». И Бьякуя, забавляясь, пишет имя сэнсэя через иероглиф «Любовь», чтобы потом показать ему это и заслужить лёгкий смешок.
Айзен медленно окунает пальцы правой руки в баночку с ароматным маслом и приказывает:
- Иди ко мне.
Бьякуя спешит, подходит к нему, на мгновение стыдливо отводя взгляд – учитель не меняет своей расслабленной позы, только скользкие пальцы влажно блестят в свете многочисленных светильников, значит, он не накроет юного Кучики своим телом… значит, он хочет, чтобы…
- Сядь на меня верхом, Бьякуя.
Бьякуя… этому голосу, так мягко и вкрадчиво произносящему его имя, невозможно противиться. И не хочется. Бьякуя послушно садится верхом, раздвинув ноги, и опирается на плечи любовника, мгновенно зарываясь пальцами в мягкие каштановые волосы. Пальцы Айзена скользят между ягодиц, зачерпывают ещё масла и уверенными, плавными движениями начинают пробиваться в податливое тело ученика, заставляя того нетерпеливо и болезненно вздыхать, подаваться навстречу, чтобы поскорей, поскорей стало легче… Айзена это забавляет. Мальчик так сильно его желает, что ему и боль в удовольствие. Мужчина оставляет на горле Бьякуи неторопливые, вдумчивые поцелуи, от которых не останется следов – нужно быть очень осторожными и предусмотрительными. По счастью, капитан пятого отряда осторожен всегда.
- Бьякуя, я бы не отказался от твоей помощи, - наконец, спокойно произносит Айзен и юноша дрожащими руками развязывает пояс хакама учителя, высвобождая его член, давно уже твёрдый.
-«Это из-за меня», - гордится юный наследник Кучики и краснеет, когда мужчина кивает на масло, предлагая сделать всё самому. Бьякуя справится, сэнсэй верит в него.
Тонкие пальцы юноши смазывают член осторожно и тщательно, отчего Айзен прикрывает глаза – ему, конечно же, приятны эти прикосновения, а юный аристократ немного робеет. Как этот большой, перевитый венами член может поместиться в него?
-«Мы уже это делали…» - тут же уговаривает он сам себя и в паху сладко ноет от одних лишь воспоминаний.
- Хорошо, мой мальчик… - Айзен подаётся вперёд, нежно целует Бьякую и произносит своим глубоким, царапающим барабанную перепонку голосом. – Раздвинь бёдра, Бьякуя… разведи ладонями.
Кучики подчиняется, Айзен, помогая себе пальцами, медленно входит – и юноша утыкается лицом в плечо любовника, чтобы подавить стон.
- Тише, мой мальчик… всё хорошо, - этому голосу невозможно не верить. И Бьякуя верит, что всё хорошо, даже когда член проникает в него на всю длину, заставляя его кусать плечо Айзена, чтобы легче было это перенести. – О, Бьякуя…
Он замирает внутри и юноша думает, что не сможет двинуться. Что двигаться невозможно в принципе, он, верно, родился так – с мощным стержнем, распирающим его сейчас, он всегда был частью учителя, а учитель всегда был его частью, вплавленным в него.
- Мы можем продолжать? – негромко спрашивает, наконец, Айзен, и Бьякуя кивает, выпрямляясь. Мужчина начинает двигать бёдрами и, положив правую руку на ягодицу любовника, показывает ему нужный темп. Левая рука тянется к лицу Бьякуи, большой палец властно и вместе с тем нежно сминает нижнюю губу, и Айзен хвалит. – Молодец… кусать губы нельзя… мы ведь не хотим, чтобы остались следы…
Кучики только кивает – ответить он сейчас не может, дыхание сбивается от движений любовника, которые становятся чуть быстрей, а к боли примешивается то утончённое, долгожданное удовольствие, которое заставляет юношу идти навстречу Айзену, ускоряться, тихо шептать слова любви, подмахивая бёдрами. И вот уже он скачет на капитане пятого отряда, бесстыдно выгибаясь и принимая его в себя, царапая пальцами его плечи, чтобы в финальных сладких судорогах ощутить властные пальцы в волосах, притягивающие его к лицу любовника, и жёсткий поцелуй, который принадлежит только ему и никому больше – навсегда.
После Айзен сидит за низким столиком и рисует тушью на дорогой бумаге. Бьякуя, положив голову ему на колени, приподнимается и видит, как тонкие линии и профессиональные штрихи заключают белоснежную пустоту в рамки, вырывая из небытия эдельвейсы – символы силы и власти.

Фрезия – несерьёзность. Тёмно-синий.
- Вы недостойны.
Кёраку с лёгкой усмешкой наблюдает за Бьякуей – мальчик хватил лишка и теперь сакэ распустилось розовыми цветами на его скулах. Тёмно-синий вечер разливается в небесах и пьётся так легко и привольно… как дышится.
- Да что ты, Кучики-кун. Вот прямо недостоин?
- Нет! – ударив кулаком по столику, Бьякуя, кажется, ничуть не огорчён тем, что расплескал напиток. – Вы… вы! Несерьёзный!
- Согласен.
- В Вас нет ни капли утончённости!
- Возможно.
- Вы постоянно пьяны!
- Но и ты тоже пьян сейчас, Кучики-кун, - со смехом указывает на очевидное Шунсуй. – Так чем же ты лучше меня?
- Да я…!
- Да ты, поди, девственник, Кучики-кун.
Серые глаза Бьякуи гневно расширяются, а рот так смешно округляется, что Кёраку не может остановиться. Да и кто смог бы удержаться от того, чтобы поддразнить этого самоуверенного и напыщенного мальчишку?
- А Джу-тян, знаешь ли, искушённый любовник… уж я-то знаю, - подмигнув, Шунсуй делает очередной глоток сакэ. – И нужен ему человек под стать – искушённый и жутко неприличный, как я.
- Я не девственник, - выдавливает Бьякуя, отчаянно моргая от злости.
- Ой ли? – Кёраку притягивает юношу к себе за плечи, легко преодолевая сопротивление, приобнимает одной рукой, чтобы не вырывался, а вторую вот так вот запросто запускает ему в хакама.
- Что Вы себе позволяете?!
- А говоришь не девственник, - ехидно тянет Кёраку. Ну и пусть он перебрал, но Бьякую давно пора проучить, чтобы не смущал мягкого Укитаке своей пылкостью, чтобы не хватал нежные руки и не покрывал поцелуями… - На помощь позовёшь или по морде мне врежешь, девственник?
Вспыхнувший Кучики, подаётся к нему и зло впивается укусом в губы Шунсуя.
- Это не доказательство, - ухмыляясь, бормочет Кёраку, легко увлекая Бьякую в поцелуй, пока его ладонь, обхватив прытко вставший член мальчишки, быстро двигается.
Долго у Бьякуи продержаться не удаётся – Шунсуй целуется лучше, чем пьёт, а это кое-что да значит. Дёрнувшись всем телом, он вдруг обмякает в объятиях Кёраку, и уже через мгновение краснеет так, что, кажется, на его лице можно вскипятить кувшинчик саке.
- Быстро, Кучики-кун… для Джу-тяна тебе ещё не хватает сноровки, - довольно тянет Шунсуй и не удивляется, когда Бьякуя изо всех сил вписывает кулак ему в челюсть, уже в следующее мгновение уходя в шунпо.
Кёраку хохочет, несмотря на то, что мальчишка приложил его сильно и больно.

Красная камелия – любовь. Светло-красный.
В спальне Бьякуи Кучики тихо потрескивают фитили в светильниках – это фон. Тихо и мерно что-то гудит – это основная линия. И то и дело вздохи перемежаются со стонами – а вот это уже соло. И если не нужно искать объяснение фоновой музыки, ведь уже глубокая ночь и соответственно светильники горят, то основная линия напрямую связана с сольной партией, которую исполняет двадцать восьмой глава клана Кучики, пытаясь глушить свой голос, то и дело утыкаясь в футон.
- Нет, тайчо, так не пойдёт, - недовольно замечает Абараи и гудение становится тише, а вздох Бьякуи – разочарованным. – Я хочу Вас слышать. Вы обещаете?
- Да… да, обещаю.
- Ладно.
Гудение нарастает, Бьякуя издаёт короткий стон и Ренджи, усмехнувшись, возвращается к своему занятию. Он устроился ниже лежащего на животе капитана и медленно вылизывает его, особое внимания уделяя чувствительному местечку на пояснице – три сантиметра вверх от копчика. Он так радовался, когда нашёл эту эрогенную зону, заставляющую обычно тихого и сдержанного Бьякую стонать в голос, что теперь любая попытка приглушить стоны воспринимается, как посягательство на честно заслуженную награду. Ренджи своим не делится ни с кем и может быть, когда нужно, очень строгим.
Язык скользит вверх, очерчивая линию позвоночника и собирая испарину, проступившую на коже Бьякуи – Абараи увлёкся и играет уже достаточно долго. Будто пытаясь это как-то компенсировать, Ренджи трётся носом между лопаток любовника и передвигает маленький рычажок на деление вперёд.
- О! Ренджи! О! О, чёрт! – немедленно отзывается Бьякуя, дрожа всем телом.
- Вы ведь так не кончите, тайчо, - низко мурлыкает Абараи, покусывая аристократически-бледную кожу, к которой прилипли спутанные пряди длинных волос.
Кажется, Бьякуя с ним согласен, по крайней мере Ренджи предпочитает истолковать серию длинных, хриплых стонов, как знак согласия. Только дураки считают, что это молчание – знак согласия. Они просто никогда такого вот не слышали.
- Но если Вы попросите меня, я думаю, мы с Вами что-нибудь, да придумаем, - от осознания самой запретности только что высказанного предложения голос становится хриплым и низким. Тигр ждёт в засаде, он не очень терпеливый хищник, но уж больно желанная добыча на кону.
- Ренджи… - и как у Бьякуи получается произносить его имя таким образом? Внутренности просто скручивает от невыносимого желания вбить этого аристократа в футон, оттрахать так, чтобы потом не смог неделю ещё ходить нормально.
- Да, тайчо?
- Я… я хочу кончить.
- И?
- И я хочу кончить с тобой, - Бьякуя стонет и пытается подаваться бёдрами назад, но Ренджи это уже предвидел, он крепко держит любовника своим весом.
- И что мне для этого сделать, тайчо?
- Войди в меня, Ренджи… и трахни, как следует, - тянет Бьякуя, совершенно теряя голову. Его хриплый шёпот заставляет Абараи кусать губы. – И кончи в меня… поскорей, пожалуйста… скорее, Ренджи, я хочу тебя…
Абараи медленно достаёт из зада Бьякуи вибратор – гудение становится громче теперь, когда он снаружи, а колечко мышц смыкается совсем немного, они играют уже довольно долго. Ренджи выключает игрушку, жадно глядя на приглашающе раскрытый зад любовника, и, подтянувшись на руках, накрывает Кучики своим телом.
- Я из тебя всю твою аристократическую хрень выбью, Бьякуя, - выдыхает Ренджи, рывком погружаясь в горячего любовника. Тот восторженно стонет, дёргается под ним, и Абараи, кусая вздрагивающие плечи, двигается резко и грубо, вбивая Бьякую в футон до тех пор, пока от восторга он с трудом может дышать…
Измождённый Бьякуя дрожащей рукой рисует камелию. Рисует кончиками пальцев – в паху любовника, зарываясь в ярко-алые волосы на лобке.
Красная камелия – символ любви.

@темы: творчество, моё, Bleach